SHORTPARIS: Эстетика парадокса

Shortparis не первая группа среди русской волны, кто в последнее время был ярко отмечен зарубежом. Главный редактор LTW Джон Робб уже писал о Glintshake, Lucidvox, «Спасибо» и других. Но не будет лукавством сказать, что именно Shortparis стоят особняком на фоне остальных. Почему?

Возможно, дело в выступлениях, ведь петербургская группа обладает невероятным физическим присутствием: начиная от количества участников — пять человек в группе не оставляют пробелов на сцене — и участия «сессионщиков» (цирковой труппы, например), до роли двух фронтменов — перкуссионист Данила зачастую играет прямо из зала, а вокалист Николай передвигается по всей концертной площадке и входит в прямой и конфронтационный контакт с аудиторией.

Shortparis взаимодействуют с публикой на абсолютно дорефлексивных началах. Иначе говоря, их концерты это варево из первобытной, суггестивной эмоции: они транспортируют аудиторию в мир ритуального переживания, где человек мыслит себя частью толпы, без пяти минут оргиастической дионисийской мистерии. Фронтмен Николай Комягин воплощает собой как будто уже забытый архетип идолопоклонческого деспота на сцене — вспомните Моррисона, исполняющего свои эсхатологические зонги, раннего «ветхозаветного» Кейва, или — более близкого к земельным корням Shortparis — Петра Мамонова из легендарной московской группы «Звуки Му». Речь, разумеется, не об эстетических или идейных совпадениях между исполнителями, а о степени контроля над аудиторией. Если не сказать — гипноза.

Конечно, очень удобно начинать говорить о Shortparis с их выступлений. Но, пожалуй, эпицентр убедительности группы стоит искать в её ДНК.

Любопытно, как СМИ навешивают самые различные ярлыки на группу — от разбрасываний словом «перформанс», приписываний Shortparis к пост-панку, до сравнений с «Аукцыоном». Не менее удивительно, что все эти «референсы» бьют и мимо, и в цель одновременно. Ещё страннее — что никто не заметил между ними связующего звена. А именно, парадоксальности, которая есть суть всего, что репрезентирует собой питерская команда.

Когда-то группа KLF заявила, что идеальный хит можно написать, только скомпилировав уже существующие элементы. Shortparis пошли дальше: они скомпилировали буквально все — образы, языки, музыкальные решения. И действительно, мало что можно однозначно сказать о месседже Shortparis, кроме того, что это упорядоченное буйство знаков: странных звуков и элементов поп-музыки, таинственности и танцевальности, пугающего и привлекательного, первобытного и цивилизованного, китча и театральности. Некоторые из этих знаков довольно футуристические. Многие — ретро-ориентированные (пиджаки «90-х»; своеобразный героиновый шик в образе фронтмена) и постмодернистские (кавер на песню бойз-бенда «Руки Вверх»; перформанс в продуктовом магазине; использование нескольких языков). Присутствие вольных аллюзий на Жака Бреля и Swans, библейский лейтмотив, обращение к мифам, практика театра жестокости Арто, всё это — неустанное извержение идей и провокаций, а также сумасбродных, буквально истомных песен. Смысл, который транслируют работы группы, всё это буйство образов и означающих элементов, постоянно ускользает от слушателя и зрителя. Словом — Shortparis эпатируют публику с модернистской дерзостью, создавая для прессы трудности в попытках определить генезис группы.

Но несмотря на все сказанное, Shortparis действуют почти исключительно в постмодернистском поле: они говорят не с территории жизни, но с территории текста, полифонии культур и столкновений противоположных эстетических координат. Перформативные практики группы отнюдь не антропологического характера (как, например, работает М. Абрамович, изучая возможности тела и сознания) и исследуют не природу человека, но взаимодействие противоречивых контекстов. Их перенасыщенные пресс-релизы тяготеют не столько к расшифровке творческого акта, сколько подчеркивают исследовательские стремления группы. Например, к релизу сингла «ТуТу» в издании Дистопия Shortparis приложили комментарий, где объяснили сингл как коллаж низкой, безвкусной культуры и её столкновения с театрализацией.

Эти жесты — диалог группы с культурами, но не с человеком. Иначе говоря, Shortparis больше интересует язык, чем его носитель. При желании в этом можно разглядеть блестящую работу: сегодня существует не так много русских групп, которые берут на себя ответственность исследовать современный культурный климат со всеми его противоречиями. Но не менее справедливо усмотреть в этом и нищету: практически все треки группы звучат как идеальный саундтрек к хоррор-фильму, к ним трудно относится как к «песням» в самом банальном смысле слова. Особенно учитывая, что и сам коллектив просит, чтобы к нему относились не как к арт-проекту, а как к музыкальной группе. Выражаясь более популярно, это музыка существует, простите, не «для души», а в качестве подпоры для — концертов, перформансов, клипов. В конце концов, спросите себя сами: насколько универсально ложится музыка Shortparis на ваши различные эмоциональные состояния?

Как бы то ни было, но блеск и нищета Shortparis идут рука об руку и вытекают из их задач: деконструкции поп-музыки и дегуманизации поп-культуры.

Конечно, практика интегрирования экспериментальных элементов в поп-музыку уже не нова. Мир знает подобные жесты со времен глэма и пост-панка, и выворачиванием наизнанку поп-хитов занимались все кому не лень (вспомнить хотя бы Ciccone Youth с их версией мадонновской поп-бомбы «Into The Groove»). Не секрет — на постсоветском пространстве именно пост-панк был ответственен за апроприацию элементов поп-музыки (например, «ДК» с их умопомрачительной вариацией шлягера «Машины Времени»). Но не спешите пришивать Shortparis к плеяде подобных групп, как норовит определенная часть журналистов. Во-первых, Shortparis никогда не говорили про себя, как про панк-группу. Во-вторых, сами музыканты определяют свой стиль, как пост-поп. Не случайно.

Согласно комментарию самой группы, клип «Стыд» был ударом (или попыткой ударить) по клишированным приемам условных андеграундных групп, которые зачастую игнорируют язык поп-музыки и тем самым ограничивают свой вокабуляр (по иронии судьбы, с этой задачей лучше справился следующий клип группы). Несмотря на то, что в сухом остатке клип и песня больше похожи на оду поп-маньеризму, позиционирование группы говорит само за себя: подобное непринятие языка андеграунда и тяготение к формам мейнстрима вполне симптоматично в мире, где панк перестал быть контркультурой и, тем самым, андеграунд потерял важный элемент своей легитимизации. Разумеется, социальное обнищание андеграунда сказалось и на отдельных жанрах — пост-панк, например, из убедительного определения С. Рейнольдса как «императива вечного изменения», выцвел в набор штампов и клише. Едва ли в этом свете Shortparis стали бы связывать себя с жанром, ставшим почти полностью пережитком прошлого. К тому же надо понимать, что жанр это не набор техник, а соответствие определенным идеологическим и этическим конвенциям. В свою очередь Shortparis вообще стараются избегать какой-либо нормативности, но это, впрочем, проблематика для другого текста.

Напротив, Shortparis любят действовать там, где условный «андеграунд» и вовсе не присутствует — например на Fifa Fan Fest. Соседствуя в лайн-апе с самыми мейнстримными героями современной музыкальной карты России, Shortparis стали одновременно соринкой в глазу фестиваля и его изюминкой: слишком неоднозначные, чтобы вызвать всеобщее одобрение, но слишком визуально-привлекательные, чтобы вызвать полное неприятие.

Если не пост-панк, то глэм — это тот ярлык, с которым Shortparis имеют гораздо больше общего. Начиная от фальцета Николая, напоминающего вокальные пируэты Sparks, нарочитой театрализации, заигрываний с томной гомоэротикой в духе Бретта Андерсона и заканчивая туманным кавером на песню Дэвида Боуи/Mott the Hoople «All the Young Dudes». Но главное, что связывает Shortparis и глэм — это эстетика кэмпа. Вот только если кэмп стремится к иронизированию, то как взять его на вооружение, если сегодняшний мир весь зиждется на иронии?

Shortparis, судя по всему, подходят к кэмпу с обратной стороны — репрезентируя себя настолько претенциозно, насколько это возможно. Парадокс в том, что риторика группы присуща манифестации модернистов — твёрдая и конкретная — при том, что сами действия Shortparis до абсурда постмодернистские — цитирование работ Э. Фромма на открытии магазина нижнего белья и т.д. Если кэмп утверждает гротеск через легковесность, игривую несерьезность и кокетство, то Shortparis намеренно вводят адресата в заблуждение, вызывая вопросы в духе: разве важно быть настолько серьезными? Или, скорее, можно ли вообще быть такими серьезными? Впрочем, как сказал в интервью «Афише» сам Комягин: «Человечеству никогда ничто не мешало серьезно относиться к игре».

Такой подход, безусловно, порождает провокацию и не остается незамеченным. Но одновременно подобная тактика подставляет группу под удар: можно встретить множество претензий в адрес их перформансов и других актов под предлогом того, что Shortparis приписывают уже давно существующие приемы себе, как первооткрывателям. В этом случае обычно напрашивается вывод: «Либо не знают, либо прикидываются». Справедливости ради: едва ли группа, оставляющая в интервью скрытые аллюзии на перформансы почти неизвестного в России проекта KLF, не отдает себе отчета о бьющей всем в глаза очевидной схожести между собственным перформансом с постройкой стены перед зрителями и более известного оригинала.

Обойти стороной претензии в колониальном плагиате у группы не получается ровно из-за своей же серьезности: любая пародия предполагает неприкрытую иронию и «подмигивания» адресату, в качестве «законной» формы тому, что в противном случае было бы нелепым раздутым плагиатом. Кокетство наряду с очевидной самоиронией оправдывает то, что иначе выглядело бы пустым подражанием или неприкрытым воровством. Однако, были бы Shortparis в противоположном случае резонирующей группой? Вопрос оставлю открытым.

Забавно, но нарочитая серьезность в сущности не подтверждает отсутствие иронии, а может работать как маскирующий элемент. Это напрямую касается и музыки, что особенно подчеркнуто группой в их кавер-версиях и, в частности, в уже упомянутой «All the Young Dudes».

Эта версия гимна глэм-поколения была сыграна Shortparis специально для нашумевшего фильма Кирилла Серебренникова «Лето», который рассказывает историю первого поколения рокеров в Советском Союзе. Сцена с Shortparis — это демонстрация кризиса идентичности, с которым столкнулось поколение рок-музыкантов 80-х. Майк Науменко (лидер группы «Зоопарк», сыгранный Ромой Зверем) следует по коридору, увешанному важнейшими пластинками американского и британского рока, и визуализирует сцены, где все главные герои советского рок-подполья как бы воспроизводят сюжеты обложек легендарных пластинок. Это «коридорное путешествие» Науменко, ставшее метафорическим отражением кризиса вторичности русского рока, сопровождалось камео Shortparis, которые словно инопланетяне оказались поперек разных времён.

Но главное это то, как была деконструирована песня Боуи из утверждающего момент времени гимна в панихиду по аутентичности русского рока. Дымная и невротичная, расслабленная и напряженная, бесхитростная и пафосная — песня звучит как будто в двух сознаниях одновременно или, скорее, где-то между ними. Наложенные друг на друга, но несинхронизированные звуки пульсирующих сигналов создают эффект на стыке между прозрением и дезориентацией: как внезапная встреча рассвета посреди ночи, возможно, на чужой планете.

Как итог, рефрен «All the young dudes – Carry the news» в устах Shortparis зазвучал приговором.

В сущности, Shortparis — это обратная сторона луны глэм-рока. Там, где некоторые глэм-группы тяготели к поп-элементам, Shortparis предпочитают эксперимент — и наоборот. Там, где звёзды 70-х выбирали дорогостоящий гедонизм, Николай и его группа выбирают, если угодно, служение (именно так лидер Shortparis выражается о своей роли в группе). Там, где условные Queen и другие квир-френдли группы использовали эстетику кэмпа, Shortparis прибегают к постиронии. Во всяком случае, согласно их позиционированию.

Если архетипом поп-театра 70-х был Зигги Стардаст (андрогинный, почти декорационный, менее рок-н-рольный, но более кэмповый), а образцом дионисийской аутентичности 60-х был Игги Поп (экстремальный перформансист, являющий энергетическую беспредельность тела), то Shortparis находятся где-то посередине: слишком лощеные и «лакированные» для аутентичной панк-группы, но слишком неистовые и первобытные для поп-театра. Это позволяет Shortparis пребывать в режиме фланера — быть вблизи любых жанров, никогда не мимикрируя под них полностью, обворовывая гробницу каждого и отбирая необходимые пазлы для своей хаотичной мозаики: у наиболее барочных глэм и прог-групп 70-х –маньеризм и математический подход к шоу. У Roxy Music — постмодернистские приемы – как и Брайан Ферри, Николай выражается в интервью, используя порой неудобоваримую лексику и анахроничные речевые обороты (забавный факт: они оба начинали как школьные учителя, преподававшие мировую художественную культуру). У Кейва – буквально тактильно близкий, но деспотичный контакт с залом. Аукцыон – разорванные логические связи текстов. KLF – тотальную иронию над поп-культурой. Брит-поп и Suede – искривленную сексуальность (что ощущается наиболее фактурно на контрасте с российскими реалиями).

 

Всё вышеперечисленное аккумулирует в себе их на данный момент последняя и самая убедительная визуальная работа — клип на песню «Страшно».

Песня, выпущенная незадолго до клипа (а именно 12 декабря), поначалу казалась неказистым политическим комментарием. Однако вышедшее вскоре видео лишний раз убедило всех и каждого: Shortparis не музыкальная группа, а арт-проект, и, значит, пытаясь понять их риторику, необходимо обращаться ко всему контексту.

Комментарий к видео, данный Shortparis под коллективной подписью, приоткрывает задачу группы — создать убедительную визуальную рефлексию на архетипичные (и становящиеся таковыми с недавних пор) социальные трагедии нашей страны.

Картинка буквально забрасывает смотрящего в мир абсурдных противоречий — здесь и дети, играющие с пистолетом, здесь и исламисты-нацисты, и аллюзия к Беслану, перемешанная с «открывающим раны» путешествием камеры по школьным лестницам. Всё это сопровождается языковой чехардой, которая используется в качестве культурного-триггера. Однако за фантомной угрозой виднеется, что лидер вторженцев – скорее эстет-танцор, нежели преступник. Гастарбайтеры, изначально выглядящие не менее угрожающе, чем незваные гости, во время танца превращаются в обычных представителей своей культуры. В итоге инертный зритель (а в клипе это образ директора и охранника школы) обескуражен, мол, «а кого от кого защищать-то»? Ответ: Shortparis. Потому что, наблюдая танцы на коврах, кроме шуток, становится по-настоящему страшно за группу.

Высказывание Shortparis – о том, что сегодня политическое сидит глубоко в нас, это уже не только социальное явление, но и глубоко психологическое. Содержимое социума приравнивается к иррациональному страху. А реакции на окружающий мир стали сводится к всплескам эмоций от знаков, замуровав рефлексию и аналитику где-то глубоко подо льдом. Иронично, как путем визуальных трансформаций Shortparis продемонстрировали отсутствие каких-либо позитивных трансформаций вокруг.
Вакханалия символов завершается надписью арабской вязью на фоне флага России (что в итоге придало смысл выпуску сингла именно 12 числа, если вы понимаете). Как бы упрямо ни шагал майор, но за его напускной серьезностью Shortparis обнажают условность и болезненную анекдотичность социальных и культурных предрассудков. Пока большинство пост-панк групп отражает мир, как несводящийся ни к чему конкретному хаос, Shortparis идут дальше и вырисовывают хаосу контур. И он оказывается таким же условным, как и театральные декорации.
Есть ли основания считать, что высказывание Shortparis — это нечто беспрецедентно новое? Едва ли. Аналогии с небезызвестной «This is America» напрашиваются неспроста (но надо отметить, что цели у работ абсолютно разные). Однако в душном пространстве, где даже хип-хоп не справляется с внятной политической критикой (будучи вторым по популярности национальным жанром), трудно вспомнить более стильную работу, чем «Страшно». Возможно, в мире политической и культурной безграмотности эстетизм вкупе с дерзостью оказывается не самым слабым контрударом. И это ни в коем случае не скидка.
В итоге самый главный парадокс Shortparis открывается не в столкновении противоположной эстетики и не в странном сочетании авангардной и поп музыки. Парадокс в том, что Shortparis умудряются напоминать одновременно всех и никого конкретного. И акцент здесь стоит делать все-таки на второй части предложения. Ведь, как известно, «в гении то прекрасно, что он похож на всех, а на него — никто». Насколько справедливо это в отношении Shortparis – время покажет.

Конец положительной рецензии.

 

Фото и видео: архивы группы

Петр Полещук

Тэги: ,